Профессор И. Костиков: глубинная экономика.

Собственность осталась у владельца, но пользоваться ею нельзя. Инфраструктурный шлюз перекрыт. Для держателей резервов это означает одно: доверие к доллару и евро больше не может быть безоговорочным. Оно стало условным, а условия определяются политическим решением.   Итог: фрагментация как новая норма   Три процесса складываются в общую картину. Собственность без доступа — фикция. Среда давит на всех, включая создателей. Применение оружия против одной цели меняет поведение всех потенциальных целей.   Результат — не крах финансового капитала, а его дробление. Вместо единой глобальной системы возникает несколько контуров с разной юрисдикционной привязкой. Финансовый капитал никуда не денется, но он станет другим. Менее универсальным. Более привязанным к географии и политике. Более сегментированным.   Это не возврат в прошлое. Это новая стадия, в которой финансовая глобализация сменяется финансовой регионализацией. И дело не в протекционизме и не в чьих-то злых намерениях. Дело в том, что инфраструктура стала оружием, а рациональный ответ на появление оружия у одной стороны — строительство защиты у другой. Так было всегда. Финансы — не исключение. #МироваяЭкономика

Собственность без доступа: почему финансовый капитал больше не будет единым   Финансовый капитал устроен сложнее, чем принято думать. В нём есть три уровня, и каждый работает по своим правилам. Первый — субъекты: банки, фонды, казначейства. У них есть интересы, они принимают решения, получают прибыль. Второй — среда: правила игры, платёжные системы, рейтинги, юрисдикции. Она сложилась из действий множества субъектов, но теперь давит на всех одинаково. Третий — оружие: та же среда, но применённая сознательно против конкретной цели.   Это не теоретическая схема. Это описание того, что произошло с мировой финансовой системой за последние несколько лет. Три процесса идут одновременно, и их последствия ещё только начинают проявляться.   Процесс первый: собственность перестала быть главным   Раньше было так: если актив ваш, вы им распоряжаетесь. Теперь этого недостаточно. Можно владеть активом, но не иметь к нему доступа. Ваш счёт в банке, ваши ценные бумаги в депозитарии, ваши резервы на корсчетах — всё это ваше по праву. Но если банк находится в чужой юрисдикции, если депозитарий подчиняется чужому регулятору, если платёж проходит через чужую клиринговую палату — доступ к вашему активу контролируете не вы.   Юридическая оболочка осталась целой. Экономическое содержание исчезло. Актив существует, но не работает. Это не конфискация в старом смысле: титул у вас не отобрали. Это нечто новое: собственность расщепилась на право владения и возможность пользования. И возможность пользования теперь важнее права владения.   Для экономической науки это вызов. Стандартные модели риска — кредитный, валютный, страновой — этого не ловят. Инфраструктурный риск не входит ни в одну из привычных матриц. Между тем он уже реализовался, и не в чрезвычайном порядке, а в рамках обычных регуляторных процедур. Предписание, комплаенс, блокировка. Легально и радикально.   Процесс второй: среда вышла из-под контроля   Финансовая среда создавалась конкретными людьми и институтами. Каждый преследовал свой интерес: банк зарабатывал на кредитах, казначейство размещало облигации, рейтинговое агентство продавало оценки. Но совокупный результат их действий сложился в систему, которая теперь принуждает всех, включая самих создателей.   Это похоже на долговую ловушку. Допустим, страна набрала кредитов на рыночных условиях. Каждый кредитор действовал рационально. Но теперь страна должна рефинансировать долги, а для этого ей нужен доступ к рынку. А доступ к рынку зависит от рейтингов, которые зависят от долговой нагрузки, которая растёт от рефинансирования. Круг замкнулся. Выбраться из него нельзя, даже если кредиторы уже не против: система не предусматривает выхода.   Это не заговор. Это эмерджентное свойство среды: она начинает жить своей жизнью. Вопрос «кому это выгодно» перестаёт быть главным. Выгодно многим по-разному, а издержки распределяются по своей логике, которую никто не контролирует. Именно поэтому кризисы случаются даже тогда, когда никто из крупных игроков их не хочет. Среда сама генерирует нестабильность.   Процесс третий: оружие ударило по владельцу   Когда финансовую инфраструктуру применяют как оружие, это даёт быстрый результат. Отключить от SWIFT, заморозить резервы центробанка, запретить транзакции — эффект сравним с морской блокадой. Разница в том, что блокада требует флота, а здесь достаточно предписания регулятора.   Но у этого оружия есть особенность: оно уничтожает среду, из которой само выросло. Финансовая среда держится на предсказуемости. Все играют по правилам, потому что верят: правила не изменятся в одностороннем порядке. Когда правила меняют против конкретного игрока, остальные делают вывод. Не о морали и справедливости, а о собственных рисках. Если заморозили резервы одного центробанка, значит, могут заморозить и другого. Не потому что он нарушил что-то, а потому что так решили.   Суверенный иммунитет — принцип, защищавший центробанковские активы, — был краеугольным камнем доверия к резервным валютам. Его обошли. Формально не нарушили: активы не арестованы, не конфискованы, а заблокированы.

«Правило Тейлора всё ещё красиво на слайдах, но реальная экономика давно живёт вне его предпосылок.» Ставки растут до небес, а инфляция ведёт себя так, будто не читала учебники по монетарной политике. *** Ставка растёт, а кривая инфляции не спешит подчиняться — знакомый график последних лет. Почему классический инструмент центробанков стал давать сбои именно тогда, когда он был особенно нужен? В постпандемийный период монетарная политика оказалась в нетипичном «коктейле» шоков: отложенный спрос, разрыв цепочек поставок, энергетика, геополитика. В такой среде модель «агрессивный хайкинг → быстрая дезинфляция» перестала работать линейно. Ставка из универсального якоря превратилась в инструмент с сильно плавающей предельной эффективностью. Эффект процентной ставки теперь — функция контекста. Во‑первых, типа шока: demand‑pull или cost‑push. При перегреве спроса ужесточение предсказуемо душит кредит, охлаждает потребление и CAPEX. При шоках предложения ставка бьёт по спросу, но почти не трогает исходный драйвер цен — энергию, логистику, сырьё. Значительная часть дезинфляции в таких эпизодах — это выгорание самого шока, а не результат кривой ставки. Во‑вторых, архитектура финансовых рынков. В экономиках с глубокой долларовой/евровой кривой, развитым рынком облигаций и деривативов шок ставки распределяется тоньше: часть волатильности поглощает рынок капитала, часть — институциональные инвесторы. В менее развитых системах удар идёт «в лоб» домохозяйствам и МСП: плавающие ставки по кредитам, короткие горизонты фондирования, зависимость от банковских балансов. В‑третьих, доверие к центральному банку. Там, где репутация и forward guidance работают, инфляционные ожидания якорятся быстрее, и тот же объём ужесточения даёт больший эффект. Где credibility под вопросом, рынок не покупает сигнал, а закладывает в цены сценарий «придётся ужесточать ещё сильнее» — и монетарный импульс размазывается. Агрессивный цикл 2022–2023 годов показал и обратную сторону медали. Быстрый хайкинг породил рост стоимости фондирования, переоценку активов, стресс в банковском секторе и локальные эпизоды финансовой нестабильности. Особенно уязвимы экономики с высокой долларизацией, плавающими кредитными ставками и слабой институциональной рамкой: там монетарный шок моментально конвертируется в долговой, инвестиционный и социальный. В какой‑то точке дополнительные минус 1–2 п.п. по инфляции уже не компенсируют минус по росту и финансовой стабильности. Отсюда прямой вывод для профессионального обсуждения: «механическое» следование правилу Тейлора и monocular‑фокус только на инфляцию как таргет больше не работают. Нельзя рассчитывать, что одна ставка решит задачи одновременно по ценам, росту и стабильности. Требуется контекстно‑зависимый режим, где ставка стыкуется с фискальной, макропруденциальной и структурной политикой, а дизайн монетарной реакции строится от природы шока и структуры финансового сектора, а не от абстрактной формулы. ***

Курс рубля: индикатор болезни   Ключевая мысль: Сильный рубль — признак сильной, диверсифицированной, конкурентоспособной экономики. Слабый рубль — признак стагнации, «болота», где выгодно ничего не менять, а просто качать трубу и собирать ренту. Слабый рубль сознательно выгоден тем, кто не хочет конкуренции, модернизации и роста. И этот выбор маскирует провалы экономической политики.   1. Сильный рубль = сильная экономика. Слабый рубль = слабая экономика   · Обычный взгляд: Слабый рубль помогает экспортёрам и наполняет бюджет. · Взгляд автора: Посмотрим на мировую практику. Доллар силён, потому что экономика США — самая производительная, инновационная и диверсифицированная в мире. Швейцарский франк силён, потому что швейцарская экономика — это качество, прецизионность, эффективность. Слабый рубль — это не «помощь», а диагноз. Он говорит: наша экономика не может конкурировать ничем, кроме дешёвой рабочей силы и дешёвого сырья. Пока мы молимся на слабый рубль, мы расписываемся в собственном бессилии.   2. Слабый рубль как барьер для конкуренции   · Обычный взгляд: Слабый рубль защищает отечественного производителя. · Взгляд автора: Защищает — но от чего? От необходимости становиться лучше. Когда рубль падает, импорт становится дорогим, и потребитель вынужден покупать отечественное — любого качества. Зачем производителю вкладываться в станки, технологии, эффективность, если девальвация уже «сделала» его продукцию конкурентоспособной? Слабый рубль — это индульгенция для ленивых монополий. Это не защита, а консервация отсталости.   3. Рентоориентированное поведение: экспортёры не модернизируются   · Обычный взгляд: Экспортёры — локомотив экономики, им нужна поддержка. · Взгляд автора: Экспортёрам сырья слабый рубль даёт сверхдоходы без каких-либо усилий. Нефть на мировом рынке стоит $70, издержки в рублях падают — прибыль взлетает. Зачем модернизировать производство, внедрять новые технологии, повышать производительность труда, если курс уже всё сделал? Слабый рубль — это налог на население в пользу сырьевого лобби, которое не хочет меняться.   4. Маскировка отсутствия роста   · Обычный взгляд: ВВП растёт, экономика адаптируется. · Наш угол: Рост ВВП в номинале при слабом рубле — это оптическая иллюзия. Пересчитайте в долларах, и картина станет удручающей. В 2013 году ВВП России был под 2,3 трлн долларов. Сейчас — около 2 трлн. Мы топчемся на месте уже десятилетие, а слабый рубль позволяет это маскировать. Показывать рост в рублях и делать вид, что всё хорошо. · Риторический вопрос: Если слабый рубль так выгоден, почему мы не стали мировым лидером в производстве? Почему наша доля в мировом ВВП только падает?   5. «Болото» как стратегия   · Обычный взгляд: Экономика стабилизируется после шоков. · Наш угол: Слабый рубль — это стратегия «болота». В болоте тепло, тихо и никаких резких движений. Никакой модернизации, никаких инвестиций в человеческий капитал, никакой настоящей конкуренции. Просто сидеть на трубе и ждать, пока девальвация снова «поможет». Это путь в никуда. · Исторический опыт: Все успешные экономические рывки (послевоенная Германия, Япония, Китай 80-х, современный Вьетнам) сопровождались сильной или стабильной валютой и бешеными инвестициями в эффективность. Никто не выигрывал гонку, опираясь на слабую валюту.   6. Кто лоббирует слабый рубль?   · Обычный взгляд: Это рынок, объективная реальность. · Взгляд автора: Слабый рубль лоббируют те, кто на нём зарабатывает: сырьевые экспортёры, финансовые спекулянты, импортёры, работающие по серым схемам. Им выгодно, чтобы население платило за их сверхдоходы. Они имеют доступ к ушам в правительстве, они формируют «экономический мейнстрим», где слабый рубль подаётся как благо. · Парадокс: Население, которое платит за слабый рубль каждый день в магазине, не имеет голоса. А экспортёры, получающие сверхприбыли, имеют и голос, и возможность лоббировать «дно» для национальной валюты.   Вывод по блоку: Слабый рубль — это не помощь экономике, а диагноз. Он консервирует отсталость, маскирует отсутствие роста и выгоден узкой группе рентополучателей. #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

Началась регистрация конкурсных работ на VIII Финатлон форум. «Профессионалы будущего» . Регистрация до 15 марта, отборочный тур до 5 апреля, гибридный финал с 20 по 24 апреля . 20 мая планируется итоговое мероприятие с участием членов Попечителского совета. Тематика Флрума :

· Энергетикам: они получают растущий тарифный поток от населения, который компенсирует бюджетные неплатежи и даже приносит сверхдоходы. · Федеральному центру: не нужно увеличивать трансферты регионам, проблема решается «невидимой рукой» тарифов. · Проигрывает население: платит и за себя, и за бюджетную сферу. Вывод по блоку: ЖКХ превратилось в механизм перекладывания бюджетных обязательств на плечи граждан. Губернаторы и энергетики заключили «тихий сговор»: первые не платят из бюджета, вторые получают право драть с населения. 1,2 трлн рублей долгов — это не долги населения, это долги региональных бюджетов. И здесь Счетной палате действительно есть чем заняться: нужен аудит не просто расходов, а самой модели финансирования отрасли. #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

ЖКХ: «Тихий сговор» губернаторов, энергетиков и ЖКХ #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI Ключевая мысль: В ЖКХ сложился устойчивый негласный союз: губернаторы не закладывают в социальные бюджеты регионов оплату услуг ЖКХ и энергетики. А расплачиваются с поставщиками они самым простым способом — разрешают повышать тарифы для населения. Это идеальный механизм: бюджет региона чист, долги висят на отрасли, а платит — население через завышенные тарифы. 1. Долги ЖКХ перевалили за 1,2 трлн рублей: кто должен? · Обычный взгляд: Люди не платят за коммуналку, потому что бедные. · Наш угол: Основные неплательщики — региональные бюджеты и бюджетные организации. Механизм прост: губернатор принимает бюджет, в котором сознательно не закладываются средства на оплату потреблённых ресурсов — тепла, воды, электроэнергии для бюджетных учреждений (школ, больниц, администраций). Поставщики ресурсов оказываются заложниками: они обязаны поставлять, но деньги не получают. · Механизм сговора: Энергетики и ресурсники приходят к губернатору с долгами. Губернатор говорит: «Денег в бюджете нет, но я могу дать вам другое — разрешу поднять тарифы для населения». И тарифы растут. Бюджетная экономия превращается в прямые поборы с граждан. · Статистика: Долги перед ресурсниками достигают астрономических сумм. И это не долги населения — это долги региональных бюджетов, замаскированные под общую задолженность отрасли. 2. Региональный беспредел: тарифы 2026 · Обычный взгляд: Тарифы индексируют на уровень инфляции. · Наш угол: Рост тарифов носит характер регионального налога, которым расплачиваются с энергетиками вместо бюджетных денег. В Ставрополье повышение 22%, в Дагестане — 19,7%, в Северной Осетии — 16,3%, в Тамбовской области — 17,5%, в Тюменской — 17,2%. · Связка с макро: Регионы с максимальным ростом тарифов — дотационные. Им проще разрешить рост тарифов, чем изыскивать бюджетные средства на оплату реальных расходов. Граждане платят дважды: первый раз — как налогоплательщики, второй раз — через завышенные тарифы. 3. Аудит Счетной палаты: работа найдется на годы · Обычный взгляд: Все под контролем, есть надзорные органы. · Наш угол: Счетная палата уже обращала внимание на системные проблемы. По итогам аудита за 2022–2024 годы выяснилось: власти 32 субъектов РФ выплачивают недостаточные суммы налоговых и неналоговых доходов от реализации инфраструктурных проектов, что увеличивает риски невозврата выданных кредитов. Но это только верхушка айсберга. Механизм «тарифы вместо бюджетных платежей» — это зона, где Счетной палате работы хватит на годы. Нужно проверять не просто расходование средств, а саму структуру формирования бюджетов и тарифную политику как скрытую форму финансирования бюджетных обязательств. · Конкретные выводы аудиторов: В Астраханской области объекты ЖКХ вводили с опозданием до 8 месяцев или не вводили вовсе, в Тамбовской области 17 из 32 объектов не передали эксплуатирующим организациям. Причина — не в нерадивости строителей, а в том, что у регионов нет денег расплачиваться, и они тянут, надеясь снова переложить затраты на тарифы. 4. Инвестиции за счёт граждан: легенда «модернизации» · Обычный взгляд: Тарифы растут, чтобы обновить изношенные сети. · Наш угол: Прогноз Минэкономразвития на 2026–2028: рост тарифов выше инфляции (9,9%, 8,7%, 7,1%). Ресурсникам разрешено добавлять 1,5% ежегодно на инвестпрограммы. Вопрос: где результаты предыдущих «инвестпрограмм»? Сети изношены на 72% по официальным данным, а в отдельных регионах — за 80%. Деньги собирают, модернизации нет. Это классическая схема: «целевые сборы» превращаются в операционные расходы монополий, а губернаторы получают возможность не платить по счетам из бюджета. 5. Почему это выгодно всем (кроме населения) · Губернатору: бюджет формально сбалансирован, социальные обязательства не растут, долги по бюджетным кредитам можно реструктурировать (правительство с 2026 года списывает две трети долгов регионов при условии направления средств на инфраструктуру, но это не решает проблему текущих неплатежей ресурсникам).

Как вы считаете, удастся преодолеть сложившийся «регуляторный захват» или нынешняя реформа все-таки пойдет по пути реальной защиты инвестора или закончится усилением контроля над самим инвестором без изменения «правил игры» для инсайдеров? #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

Проект ФЗ о манипулировании и инсайде Рынок капитала в России сегодня напоминает автомобиль с мощным мотором и включённым ручником. На руках у граждан около 80 трлн руб. сбережений, которых достаточно, чтобы разогнать экономику до устойчивого роста 5–6% в год, но значительная часть этих денег так и лежит в «мертвом» режиме — на вкладах, в наличных, в примитивных инструментах. Люди голосуют рублём против фондового рынка: брокерских счетов много, а доверия к самому механизму торгов и к регулятору — мало. Формально у нас уже есть закон против инсайда и манипулирования (224‑ФЗ), и сейчас готовится серьёзная реформа этого режима: расширяются определения инсайда, усиливаются санкции, создаётся многоуровневый контроль со стороны ЦБ, бирж и профучастников, меняются нормы УК и КоАП. Заявленная цель благородна — приблизиться к стандартам IOSCO, ЕС и США, где борьба с рыночными злоупотреблениями давно стала ключевым элементом защиты инвестора. Но важен не только текст закона, а то, как он встраивается в российские институциональные реалии: инсайдерский характер рынка, слабая публичность правоприменения, высокая концентрация инфраструктуры и риск регуляторного захвата. Если смотреть глубже, вокруг реформы сталкиваются интересы нескольких групп. Для корпоративных инсайдеров и части посредников инсайд и манипуляции — это способ извлечения устойчивой ренты за счёт менее информированных инвесторов. Биржи и крупные профучастники получают квазирегуляторные полномочия: мониторинг, блокировки, сообщения о подозрительных операциях — но их ответственность перед клиентом пока прописана гораздо слабее, чем ответственность перед регулятором. Массовый розничный инвестор остаётся в самой уязвимой позиции: он несёт основную часть убытков от злоупотреблений, но практически не представлен в выработке правил и в контроле за их применением. Проект закона в его нынешнем виде усиливает эти перекосы. Расширенные, но при этом оценочные определения инсайда и манипулирования увеличивают зону усмотрения регулятора и судов, не предлагая понятных критериев «существенности» информации по модели EU MAR; это создаёт риск, что строгие нормы будут применяться избирательно — к «удобным» фигурантам, а не к ключевым инсайдерам. Делегирование широких контрольных полномочий брокерам и биржам без симметричной ответственности перед инвесторами и без внятных процедур обжалования фактически легализует квазирегуляторный статус инфраструктуры, не обеспечивая клиенту ни гарантий от злоупотреблений, ни компенсационных механизмов. Самым спорным элементом является конфиденциальность соглашений ЦБ с нарушителями: в отличие от практики SEC, FCA и рекомендаций IOSCO, проект прямо выводит значимую часть кейсов в закрытый режим, лишая рынок информации о реальных схемах, масштабах незаконного дохода и жёсткости санкций — это ослабляет превентивный эффект, укрепляет риск регуляторного захвата и неравенства участников перед законом. С точки зрения интересов экономики и граждан реальная задача реформы не в том, чтобы увеличить размеры штрафов на бумаге. Она в том, чтобы розничный инвестор увидел три вещи: понятные правила игры, высокий шанс наказания именно крупных инсайдеров и манипуляторов, а не случайных трейдеров, и связь санкций с компенсацией ущерба пострадавшим. Для этого необходимы более точные критерии инсайдерской информации и манипулирования, отказ от полной конфиденциальности соглашений в пользу публичности решений, институционализация голоса инвесторов (включая участие общественных объединений в выработке подзаконных актов) и ответственность профучастников не только перед ЦБ, но и перед клиентами, вплоть до компенсации ущерба. Если эти элементы будут реализованы, 80 трлн руб. сбережений смогут постепенно превращаться в долгосрочные инвестиции и ресурс органического роста; если нет — реформа закрепит рентный характер рынка и лишь усилит недоверие к фондовой площадке и регулятору.

Насколько, по‑вашему, российская политико‑институциональная система сегодня готова выдержать режим независимых квазигосударственных фондов, работающих по жестким правилам и против логики ручного управления? #РоссийскаяЭкономика РоссийскаяЭкономика@ecoXXI

Экономика уперлась не только в санкции и демографию, но и в институциональный тупик: деньги в системе есть, а вот понятного моста между сбережениями граждан и модернизацией несырьевого сектора — нет. Без нового класса «полубезопасных» инструментов мы будем либо раздувать пузыри в недвижимости, либо поддерживать стагнацию старой промышленной базы. Сегодня у домохозяйств накоплено порядка 80 трлн руб. финансовых активов, но основная часть оседает в депозитах и краткосрочных инструментах, почти не работая на обновление производства. При этом фондовый рынок капитализируется всего на 22% ВВП при целевом уровне 66% к 2030 году, а запас прямых иностранных инвестиций за 2022–2024 годы упал с 360 до 216 млрд долл. Стареющее оборудование, дефицит рабочей силы и слабый рынок капитала вместе формируют «узкое горлышко», которое нельзя устранить только снижением ключевой ставки или точечными льготными кредитами. Снижение ставки уже подталкивает деньги с депозитов на брокерские счета, но без квазибезопасных инструментов это грозит новыми спекулятивными волнами, а не устойчивым ростом. В статье предлагается трехзвенная архитектура квазигосударственных фондов, которые привлекают ресурсы с рынка, а не из бюджета, и работают по жестким правилам корпоративного управления. Первый элемент — мезонинный фонд МСФ‑ФНБ, который размещает долгосрочные облигации среди институциональных и квалифицированных инвесторов и вкладывается в прибыльные несырьевые акционерные общества через пакеты «облигации предприятия + блокирующий пакет акций» на 10–15 лет под ставку «ключевая минус 1,5 п.п.». Второй — мезонинный фонд МФ‑РФПИ с аналогичной логикой, ориентированный на проекты с высоким экспортным и технологическим потенциалом в машиностроении, ИКТ, транспорте и переработке АПК. Третий — фонд сглаживания кассовых разрывов регионов (ФКР‑Регионы), который закрывает временные дефициты региональных бюджетов под жесткие ковенанты, не превращаясь в механизм безусловного спасения и дисциплинируя фискальную политику субъектов. Общий принцип: финансирование рыночное, надзор — через Минфин и Росимущество, а управленческие решения максимально деполитизированы и подчинены Santiago Principles.[10] Количественный анализ показывает, что даже в базовом сценарии перераспределение всего 2,5% сбережений населения (около 2 трлн руб. за 5 лет) в облигации этих фондов добавляет около 0,75 п.п. к среднегодовому росту ВВП, снижает инфляцию примерно на 0,21 п.п., приносит дополнительно около 35 млрд руб. налогов в год и позволяет модернизировать порядка 1 100 предприятий. Эффект идет по пяти каналам: прямые инвестиции в основной капитал, дополнительный спрос в цепочках поставок, реинвестирование прибыли во второй инвестиционный цикл, приток FDI через рост капитализации рынка и — прежде всего — рост производительности и технологическое замещение дефицитного труда. Именно третий канал дает 70–75% эффекта: модернизация основных фондов, внедрение цифровых систем управления и практик бережливого производства повышают производительность в чувствительных отраслях на 2–2,5% в год и частично компенсируют структурный дефицит рабочей силы. В оптимистическом сценарии кумулятивный прирост ВВП за 5 лет достигает 5,47 п.п., в пессимистическом — около 2,9 п.п., во всех случаях критичным остается не объем денег, а качество институциональной оболочки. Ключевой вывод: спор «нужно ли государству вмешиваться» подменяет более важный вопрос — каким образом организовать это вмешательство так, чтобы оно работало как катализатор частного капитала, а не как еще один кран бюджетных субсидий. Мезонинные фонды МСФ‑ФНБ и МФ‑РФПИ плюс ФКР‑Регионы могут стать таким механизмом, если будут реально независимы, прозрачны, опираться на жесткие KPI по производительности, налогам и экспорту и финансировать, в том числе, программы финансовой грамотности через независимые НКО. В противном случае риск очевиден: инструмент быстро выродится в очередной квазифискальный канал, который поддерживает статус‑кво, но не меняет структуру экономики.

https://t.me/ecoXXI/107

#ГосРегулирование Коллеги, нашу Всероссийскую олимпиаду по устойчивому развитию , финансовой грамотности и защите прав потребителей - «Финатлон для старшеклассников» , которая работает с 2004 года, постоянно в перечне Олимпиад относят к З уровню. Убеждая нас, что это непринципиально. И что вот-вот нам дадут второй. Нам объясняют : у Вас нет того-то , у Вас не вся информация на сайте не представлена, но это все неправда. Мы провели с независимыми экспертами независимую оценку олимпиад по финансовой грамотности из числа предметных, входящих в список. Для объективности и надежности был привлечен Искуственный интеллект, для которого эксперты подготовили критерии - те которые оценивает и РСОШ, и на основании этого была проведена оценка всех олимпиад. За точку отсчета была избрана шкала , по которой Финатлон для старшеклассников был принят за 100 баллов, если другие олимпиады получали более высокую оценку , то число баллов должно было превысить 100, если менее высокую - ниже 100. Результаты я здесь публикую. Результат и приоритет нашей Олимпиады очевиден, несправедливость оценок тоже. Все два десятилетия, наша Олимпиада была и остается самой творческой и актуальной, по которой фактически формируются стандарты по финансовой грамотности.

Forwarded From Нурия Независимая Оценка Олимпиад.pdf 651.5 KB Независимая Оценка Олимпиад.pdf

Суть здесь не в символической сумме, а в том, чтобы изменить институциональные правила, которые продолжают воспроизводить дрейн уже в постколониальную эпоху.[1] Политический вопрос, который встаёт перед Глобальным Югом, — как перевести это сопоставление цифр из языка исследований в язык переговоров. Поодиночке государства будут и дальше торговать скидками по долгам и доступом к клубам, не затрагивая фундаментальных параметров системы. Коллективно — через Африканский союз, CARICOM, БРИКС — они способны увязать участие в новых форматах и доступ к ресурсам с пакетом долговых, торговых и климатических изменений, фактически превращая «политику сделок» в инструмент продвижения структурных репараций. Насколько они готовы использовать этот потенциал — и насколько Глобальный Север готов признать, что вопрос «кто кому должен» больше не удаётся замять, — станет одним из ключевых сюжетов мировой политики ближайших лет.[1] Как вам кажется, сможет ли Глобальный Юг опереться на это явное несоответствие цифр, чтобы требовать не только списания части долгов, но и переписывания правил, по которым этот долг вообще возник? #ПолитикаМир

Радикальные требования репараций за колониализм кажутся многим «завышенными», но если сопоставить цифры, выясняется парадокс: исторический счёт Юга к Северу по масштабу сопоставим, а то и превосходит тот долг, который сегодня Глобальный Юг обязан обслуживать перед Севером. По оценкам Утсы Патнаик, только из одной Индии в пользу Великобритании за счёт налогов, торгового дисбаланса и так называемых Home Charges было извлечено порядка 45 трлн долларов в ценах 2018 года за период 1765–1938 годов. Исследования Джейсона Хикела и его соавторов дают ещё более широкий масштаб: через неэквивалентный обмен и перераспределение ресурсов в современной мировой экономике из стран Глобального Юга в пользу Глобального Севера в 1990–2015 годах было «перекачено» около 242 трлн долларов в ценах 2011 года, а ежегодный дрейн в середине 2010‑х оценивается примерно в 2,1 трлн долларов. На этом фоне текущая долговая позиция Юга выглядит как зеркальное продолжение той же логики: совокупный государственный долг стран Глобального Юга — около 29 трлн долларов, то есть примерно треть мирового госдолга, а ежегодные выплаты по обслуживанию долга достигают 1,4 трлн долларов, причём десятки стран тратят на проценты больше, чем на здравоохранение или образование.[1] Если сопоставить эти ряды, видно главное: объём исторического и текущего «дрейна» ресурсов из Юга в Север сопоставим, а во многих сценариях — превышает любые реалистичные пакеты репараций, которые сегодня обсуждаются в политике. Тем не менее мировой порядок устроен так, что именно Глобальный Юг выступает должником, а Глобальный Север — кредитором и арбитром, определяющим условия игры. Это не случайная асимметрия, а результат архитектуры глобального управления: от Бреттон‑Вудских институтов до рейтинговых агентств, которые закрепляют различия в стоимости заимствований и доступе к капиталу. В этом смысле классический вопрос «кто кому должен?» встраивается прямо в повестку мировой политики, а не только в академические споры о справедливости.[1] И вот на этом фоне ООН, где в 1970‑е ещё обсуждались Новый международный экономический порядок и принципы компенсаций за колониализм, входит в системный кризис. Финансовые проблемы, сокращение бюджета примерно на 20%, вето‑паралич Совета Безопасности по ключевым конфликтам и провал реформ делают универсалистскую повестку всё более декларативной. Вакуум заполняют альтернативные форматы — минилатеральные клубы и «политика сделок». Board of Peace Дональда Трампа — показательный пример: формально это инструмент мирного урегулирования, но фактически — клуб с входным билетом в один миллиард долларов, выстроенный вокруг одного политического центра. Доступ к влиянию, к повестке безопасности и к экономическим уступкам здесь определяется не общими правилами, а готовностью платить и входить в пакет сделок.[1] Для стран Глобального Юга такая конфигурация означает, что их исторические претензии и текущая долговая удавка оказываются внутри логики торга, а не права. Универсальный язык репараций — резолюции ООН, Дурбанский процесс, ссылки на преступление колониализма — всё меньше конвертируется в реальные механизмы перераспределения. Зато растёт пространство, где можно обменивать лояльность, ресурсы и участие в клубах вроде Board of Peace на точечные послабления по долгу, тарифам и доступу к рынкам. Возникает риск, что разговор о репарациях будет размываться до уровня индивидуальных сделок, не затрагивающих структурные правила игры.[1] И всё же сами цифры дают странам Юга мощный аргумент: если ежегодный денежный поток через обслуживание долга и неэквивалентный обмен сопоставим с «репарационными» объёмами, то разумной стартовой точкой становится не абстрактная компенсация за прошлое, а пересмотр текущих обязательств. В этом ключе долговая реформа, изменение мандатов МВФ и Всемирного банка, пересмотр механизмов кредитных рейтингов и расширение климатического финансирования могут рассматриваться как формы структурных репараций.

Forwarded From Андрей Парамонов Mir_peremen_2025_04_p21-39.pdf 237.8 KB

Резко выросло неравенство и закрепилась модель «захвата государства»: крупный бизнес получил прямой доступ к формированию налоговой, регуляторной и экспортной политики. Государство, пытаясь в 2000‑е «вернуть контроль», пошло не на пересборку институтов, а на точечную ренационализацию и создание сетевого государственного капитализма. Функция rent‑seeking лишь переместилась: от частных банков и групп 1990‑х — к квазигосударственным корпорациям, контролирующим экспорт и бюджетные потоки. Эффект колеи сработал полностью: интересанты исходного распределения собственности сохранили влияние и смогли встроиться в новые конфигурации власти.[1] Сравнение с другими постсоциалистическими странами показывает, что проблема была не в самом факте приватизации, а в её институциональном окружении. Чехия, Польша, Венгрия и Восточная Германия использовали разные модели — от ваучеров до централизованного агентства, от массовой приватизации до продаж стратегическим иностранным инвесторам. Там, где параллельно развивали суд, регуляторы, защиту миноритариев и допускали реальный внешний капитал, производительность и инвестиции росли, а фондовые рынки становились реальным каналом финансирования. В России же быстрая передача активов при слабых институтах привела к иному результату: к 2000‑м годам ВВП на душу населения (без нефтегазовой ренты) практически не ушёл от уровня начала 1990‑х, а экономика закрепилась в сырьевой и рентной нише.[1] Сегодняшние попытки «новой приватизации» наследуют те же структурные дефекты: несопоставимость бюджетных поступлений и ценности активов, слабая защита инвесторов, риск концентрации контроля у узких клановых групп. Пока не меняются институты — суд, регуляция, корпоративное управление, — смена вывески «госкомпания» на «частная» мало что меняет в логике перераспределения. Высока вероятность, что без институциональной реституции и публичного контроля новые волны приватизации лишь повторят сценарий 1990‑х в более мягкой форме.[1] Готово ли российское общество — и элиты, и граждане — обсуждать не только «кто должен владеть активами», но и по каким общим правилам это владение будет защищаться и ограничиваться? #История@ecoXXI #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI Источники [1] file-1.docx https://ppl-ai-file-upload.s3.amazonaws.com/web/direct-files/attachments/48173227/a7721a8a-ed9c-4f0a-970d-fdf5233fbe85/file-1.docx [2] file-2.docx https://ppl-ai-file-upload.s3.amazonaws.com/web/direct-files/attachments/48173227/b24fa85c-702c-47c5-8e42-171f986e3a4e/file-2.docx

Залоговые аукционы: рыночная реформа или спецоперация по перераспределению власти? Залоговые аукционы 1995 года до сих пор всплывают в публичной дискуссии как «историческое недоразумение», но на деле это был тщательно сконструированный политико-экономический проект. В нём приватизация стала не переходом к рынку, а способом переформатировать собственность под задачу сохранения власти.[2] К середине 1990‑х Россия подошла к аукционам в состоянии сочетания бюджетного кризиса, слабого государства и незавершённой ваучерной приватизации. Формально уже больше половины работников числились в «частном секторе», но класс эффективных собственников так и не появился: контроль концентрировался у инсайдеров — директоров и менеджеров, заинтересованных в быстрой извлечённой выгоде, а не в долгосрочных инвестициях. На этом фоне предстояли выборы 1996 года, и вопрос о том, кто контролирует крупнейшие сырьевые и финансовые потоки, становился для политической элиты вопросом политического выживания.[2] Схема залоговых аукционов выглядела как финансовая инновация: банки дают государству кредиты под залог пакетов акций стратегических компаний, а если долг не погашен, залог переходит кредитору. Но ключевой момент — государство и не собиралось возвращать эти кредиты. Механизм был заранее запрограммирован как передача собственности ограниченному кругу банков и финансовых групп, связанных с властью, при этом бюджет получал менее 2% своих годовых доходов в виде «платы» за контроль над нефтяными, металлургическими и энергетическими гигантами. Формально аукционы объявлялись открытыми, фактически конкуренция была минимальна: консорциумы создавались под заранее определённых победителей, стартовые цены занижались в разы по сравнению с последующей рыночной оценкой.[2] Теоретически приватизация должна была запустить тот самый классический механизм: частный собственник, защищая свои права, сам заинтересован в развитии правосудия, независимого суда, понятных правил игры. На практике российский кейс показал обратное. Когда собственность распределяется в условиях слабых институтов, победители оказываются заинтересованы не в укреплении «правил для всех», а в закреплении собственных исключений: коррумпируемого суда, ручного регулятора, непрозрачной оценки активов. Так запускается эффект колеи: первая волна перераспределения создаёт группу выгодоприобретателей, которые затем блокируют любые попытки институциональной модернизации.[2] Именно поэтому спор о «пересмотре итогов приватизации» возвращается каждые несколько лет. Не потому, что общество «не приняло рынок», а потому что сам стартовый дизайн приватизации был политически целесообразным, но экономически и институционально разрушительным: формальная смена собственника прошла без появления работающих правил игры.[2] Насколько, по-вашему, возможен в таких условиях честный разговор о реституции или пересмотре сделок без нового витка политического конфликта? #История@ecoXXI #РоссийскаяЭкономика@ecoXXI Как залоговые аукционы превратили рынок в машину по воспроизводству олигархии Залоговые аукционы 1995 года часто описывают как «разовый сбой» реформ, но тридцать лет показали: это была точка, после которой российская экономика вошла в устойчивую траекторию олигархического капитализма. Исходный дизайн приватизации предопределил и концентрацию собственности, и последующую модель государственного капитализма.[1] Последствия аукционов проявились в двух слоях. Во-первых, экономическом: стратегические активы — нефть, металлургия, энергетика — оказались в руках 10–15 финансово‑промышленных групп, капитальные вложения в модернизацию резко просели, начался устойчивый вывоз капитала за рубеж через дивиденды, офшорные холдинги и трансфертное ценообразование. Прибыль производилась внутри России, а аккумулировалась в иностранных юрисдикциях. Фондовый рынок так и не стал «витриной приватизации»: его капитализация долго оставалась на уровне нескольких процентов ВВП, защита миноритариев отсутствовала, а открытый доступ к собственности новых игроков оказался заблокирован.[1] Во-вторых, социально-политическом.

Но они показывают цену выбора между порядком и свободой, эффективностью и справедливостью, краткосрочной стабильностью и долгосрочной устойчивостью. Для тех, кто хочет глубже: - Вебер М. «Политика как призвание и профессия» - Тилли Ч. «Принуждение, капитал и европейские государства, 990–1992» - Андерсон П. «Родословная абсолютистского государства» - Моргентау Г. «Политические отношения между нациями» - Уолц К. «Теория международной политики»